29 апреля 2011 г.

Вдохновение Фарзонаи Худжанди поэзией Мавлави




                                                              Перевод с таджикского А. Аминова,

    кандидата филологических наук, доцент

                                                                              института языков, Таджикистан.          

                           Вдохновение Фарзонаи Худжанди  поэзией Мавлави

    Анализируя  стихи таджикской поэтессы Фарзоны Худжанди, невольно приходишь к выводу, что  на ее поэзию заметное влияние оказало творчество Хафиза, Джалалиддина Балхи, Бедиля, и других мастеров персидско-таджикской поэзии. История литературы свидетельствует, что подражание Бедилю в Мавераннахре было постоянным процессом в творчестве  поэтов последующих поколений  до самого начала двадцатого века, в силу чего в различных местностях происходили чтения и состязания последователей Бедиля и Мавлави. 

    Внимание к творениям Бедиля и Мавлави не ослабевало и в последующие периоды, вплоть до конца ХХ столетия. Заметное и благотворное влияние творчества этих двух выдающихся фигур  персоязычной литературы на современную таджикскую поэзию с точки зрения мастерства изображения и создания поэтического текста отметил известный иранский исследователь литературы Алиасгар Ширдуст(6). Ярким подтверждением слов этого ученого могут служить творения многих выдающихся современных поэтов, в том числе, и  Гулрухcор.

    В своих газелях Фарзона  прибегает к использованию  образов, («роса», «небосвод», «роза», «попугай», «ветер», «соловей», «колокольчик», «паланкин», «друг», «ринд», «свирель», «вино», «чаша», «колодки», «раковина», «жемчуг») применявшихся мастерами персидско-таджикской поэзии.

    Роса и зеркало, являясь часто используемыми образами в поэзии Бедиля, каждый раз предстают в удивительном ракурсе словосочетаний, обретая новые смысловые оттенки:

     Ҳайрати ҳусн аст дар табъи нигаҳпарварди мо,

     Шаш ҷиҳат оина болад гар фишонӣ гарди мо (5,147).

     Образ зеркала в бейте Фарзоны предстает в выражении «шестиликое (шестигранное) зеркало» (оинаи шашруя):

     Ҳар куҷое нигарам, рӯи туро мебинам,

     Эй, ки дори ба ман оинаи шашрӯеро (2,281).  

      (Куда бы я ни посмотрела, повсюду вижу твое лицо

      О, тот, кто держит перед моим лицом шестиликое зеркало.)

 Сложность восприятия  содержания бейтов с образом росы, присущая творениям Бедиля, у Фарзоны,   независимо от того, что порой несет в себе философское или просветительское содержание, столь явно не ощущается(2,64).

  Использование образа «росы», в словосочетании или выражении «рассвет росы» в значении наступления дня («сабоҳати шабнам»), (3,314), слезы или чистой любви, в словосочетании «любить подобно росе» («шабнамона дӯст доштан») позволяет поэтессе создать удивительные по красоте и смысловой нагрузке стихи.

   Аскетические мотивы, проповедующие свободу духа и отстранение от ортодоксальных религиозных догм, или, говоря иначе, от формализма, встречаются в поэзии Фарзоны довольно редко и, по своей архитектонике, напоминают газели Хафиза:

     Агар, ки мева хостӣ, бихур зи гандуми биҳишт,

     В-агар, ки бода хостӣ, бинӯш дар маҳи сиём (2, 254).

     (Коль сердце жаждет плодов, поешь райской пшеницы,

     Коль пожелаешь вина, пей в месяц священного поста.)

   Однако в сравнении со стихами Гулрухсор последних лет,  которым присуща прихотливость, стилистика произведений Фарзоны, при всей глубине и широте содержания, вовсе не тяготеет к усложненности. В сказанном можно убедиться, прослеживая ее особую любовь и привязанность к поэзии Мавлави.  Влияние высокохудожественных и глубоких по своему содержанию творений Джалалиддина Балхи особо ощутимо во многих газелях и «новых» стихах поэтессы, как с точки зрения содержания, так и формы.

   Свою привязанность, любовь и восхищение поэзией Мавлави поэтесса выразила в беседе с Н.Нурзаде-корреспондентом газеты «Молодежь Таджикистана» («Ҷавонони Тоҷикистон»). Отвечая на его вопрос: «Ваше предпочтения в мировой поэзии?» следующим образом: « Мавлави Балхи, величие, которого затрудняюсь определить словами. По моему твердому убеждению, пространство духа  и планетарность мышления самого непревзойденного гения человечества не может быть таким глубинным и всеобъемлющим как у Мавлави...» (8,128).

   Воздействие творчества Джалолидддина Балхи на поэзию Фарзоны прослеживается как в содержании, так и в стилистике, и способах образного построения мысли, передачи чувств. Поэтесса постигает мир духовности Мавлави через собственный духовный поиск. Роль и значение этого духовного поиска,  с целью раскрытия тайн сотворения и самопознания, проявляются еще в газелях первого сборника стихов поэтессы:

      На зи тахтам, на зи фавқам, на зи юмнам, на зи юср,

      На зи хокам, на зи бодам, на зи оташ, на аз об (2,127).

      (Ни из низов я, ни из верхов, ни из благоденствия, ни из богатства,

      Ни из пыли, ни из ветра, ни из огня, ни из воды.)

   Монотеистические и мистические темы  новаторских газелей, постепенно расширяясь и углубляясь, в ее последующих стихотворениях обретают мотивы самопознания и стремления к высокой духовности. Лирический герой поэтессы идет к познанию Бога по пути Ислама (Рӯҳи сахар тавофи гули сурх мекунад, Рӯҳе, ки бар ҳақиқати ислом мерасад (3,272) (Дух утра совершает священное кружение (паломничество) вокруг красной розы, Дух,который достигнет правды ислама) и осознает, что в этом спасение от божественного друга (любимого). Она жаждет найти божественную истину в себе. Любовь в стихах Фарзоны проповедуется как созидательная, окрыляющая и спасающая человека от всех бед и напастей сила.

   Если другие из года в год стареют, то ее лирический герой, окрыленный любовью, становится моложе,  обретает бессмертие. Поэтесса желает, чтоб эта любовь была чистой, незапачканной, искренней и очищающей. По этой причине, в поисках  очищающей и возвышающей любви она совершает паломничество в обитель божественной любви. Любовь дает ей такие силы, что она осмеливается заявить:

    Болам деҳу авҷам бубар,то ишқ варзам бо Худо,

    Эй,ки ҷавонӣ додаӣ дар олами пире маро(1,468).

    (Дай крылья мне и к небесам подними, чтоб с Богом  могла предаться любви

    О, давший мне молодость в этом ветхом, стареющем мире!)

    Действительно, тема любви в поэзии Фарзоны порой обретает метафорическое звучание, а порой, и мистическую окраску. Проповедование мистической тематики, проявившейся в творчестве Фарзоны под благотворным воздействием поэзии Джалалиддина Балхи, является тем животворным фактором, который способствовал укреплению устоев классической поэзии в ее творениях. Если у Мавлави сердце является переводчиком языка влюбленного:

    Миёни орифу маъруф ин дил,

    Ҳамегардад ба сони тарҷумоне (4).

    (Между суфием (орифом) и ИМ (маъруфом) это сердце

    Мечется  подобно переводчику.)

    Лирический герой Фарзоны также жаждет подобно зеркалу отражать в себе чувства влюбленных (влюбленного и возлюбленной) и выполнять роль их переводчика:

     Оинаам, ки байни туву ту нишастаам,

      Бигзор то ҳамеша чунин тарҷумон шавам  (3,274).

     (Я, зеркало, находящееся между тобой и тобою,

     Пусть же всегда я буду таким переводчиком.)

   Среди газелей Фарзоны встречаются множество образцов, в которых можно выявить ее близость с Мавлави, как с точки зрения языка, так и поэтического видения. В таких стихах ясно ощущается ударность слога и тонкость восприятия мира, особая ритмическая музыкальность; целенаправленность использование повторов, противопоставлений, богатство синонимического ряда, которыми изобилуют газели этого великого поэта. Помимо созвучия  стихов этих поэтов в плане стилистики и художественном видении, порой в газелях Фарзоны, по плавности и музыкальности  напоминают певучие строки Джалалиддина Балхи:

    Ман, ки дарахти шабам, меваи моҳам бидеҳ,

    В-ар шафақоѓуштаам, бӯи сабоҳам бидеҳ.

     Рӯди равонам, вале бесару по меравам,

     Рост магӯ, каҷ магӯ, рӯҳаму роҳам бидеҳ (2,280).

      (Я дерево ночи, хочу, чтоб ты  плодов луны дал мне,

      Пусть я и окрашена цветом заката, запах рассвета дай мне.

      Я проточная река, но беспорядочен мой поток,

      Не говори правду, не говори кривду, мятежный и путь верный дай мне.)

     Проанализировав данную газель более внимательно, прежде всего, можно услышать звучание высокой и благозвучной музыки, в которой первый, внешний пласт (метрический размер аруза), в сочетании со смысловой музыкой, рождающейся благодаря повторам и противопоставлениям, обретая гармонию созвучия со вторым пластом музыки, способствует возрастанию эстетического воздействия на читателя. Примером подобного волнующего и заставляющего пуститься в пляс ритма, может служить  цитируемый ниже бейт одной из газелей Фарзоны:

      Ман дари сад хизонаам, ёр биё, ки во шавам,

     Тор шавам, тараб шавам, захма шавам, наво шавам (1, 89).

     (Я дверь сотни кладезей, приди любимый, чтоб отворилась я,

     Стала струной, стала песней, стала медиатором, стала музыкой.)

     Относительно этой особенности языка поэзии Фарзоны интересным представляется высказывание другого иранского литературоведа Алиризо Казва, который отмечает, что «анализируя творчество Фарзоны, следует подчеркнуть, что ее язык в большей степени испытал влияние очаровательности и, вместе с тем, мятежности газелей  Мавлоно, глубину мыслей и чувств таящихся в поэзии  Шамса. Порой в ее язык вкрадываются элементы языка индийского стиля, порой он также напоминает о величии хорасанского, но при всем этом он не позволяет забывать, что ее газели и их язык прежде всего являются отблеском современности и наполнены новыми выражениями и конструкциями, а также композиционно-структурными новшествами, рожденными ее поэтическим интеллектом» (7,2).

     Некоторые образы и обороты речи, часто употребляемые  Джалалиддином Балхи, встречаются также и в газелях поэтессы. Это такие слова, как хуршед (солнце), ной (свирель), дил (сердце), нур (луч), мавло (покровитель), фардо (завтра-будущее), и, конечно же прообраз возлюбленной Солнца (Шамса). И надо признаться, что она проявляет ту же смелость в создании новых словосочетаний, речевых оборотов и свободу вкуса.    Сюрреалистические картины, которыми богата поэзия Мавлави, также встречаются  в произведениях Фарзоны. Однако следует подчеркнуть, что использование сюрреалистического метода изображения в контексте сложных и далеких для восприятия   разума картин в газелях, в сравнении с новым стихом выглядят проще: к примеру, такие сравнения, как «становится тучей и пуще тучи становится хмурой» («абру абртар шудан»), или лишатся качества солнца и луны» («сифати хуршедиву камариро бохтан»):

    Баъд аз ин абр шудам, абртар аз абр шудам,

    Ки на хуршедии ман монд дигар, на  қамарӣ (3,187).

   (Затем я стала тучей, пуще тучи стала хмурой я,

   Что не осталось ни моего солнечного качества, ни сияние луны во мне.)

    Под благотворным воздействием поэзии Мавлави и его мистических размышлений, также вошедших в поэтический мир Фарзоны в процессе освоения  его зажигательных, глубоко символических образов, она создала великолепный цикл газелей философско-мистического характера. В ее стихах образ Солнца предстает в женском облике (таково выражение шамси ҳинобандон-солнце, покрасившееся хной), в другом месте поэтесса, внезапно наделяя образ возлюбленного приметами современности, приглашает его на французский танец:

  Шамс, биё, рақси фарангӣ кунем,

  Дасти туро дар камар овардаам. (2,433)

  Иногда Шамс–Солнце превращается в суру Ихлас, говоря о том, что Шамсу-Солнцу нет более места в обители адресата, она подчеркивает недостатки его духовности (3,343).  Все это свидетельствует, что поэтесса стремится смотреть на жизнь новым взглядом, связать новые поиски в поэзии с глубокими поэтическими традициями.

   Действительно, хотя в целом во многих газелях Фарзоны  ощущается следование технике  поэзии  Мавлоно, важно подчеркнуть, что в ее газелях, в зависимости  от духа времени и социальной миссии поэтессы, явно прослеживается кипение  чувства национальной гордости. Вдохновение поэтессы его поэзией позволило Фарзоне, наряду с проповедованием мистистических тем, пустившись в поиски новых возможностей художественного изображения действительности, в рамках собственного творчества, добиться филигранной шлифовки жемчужин своей поэзии. Следование традиционной поэзии в творческих исканиях поэтессы порой наблюдается в способах изображения, порой в содержании и стилистике классиков таджикско-персидской литературы. Оставаясь верной приверженкой высоких образцов поэзии классиков и сохраняя часто первозданность их содержания, она постоянно вдыхает в них новые краски и оттенки, раскрывая иные возможные грани выражения мысли и чувств в традиционных жанрах.

 

Список литературы:

  1. Фарзона. Қатрае аз Мӯлиён, мунтахаби ашъор, Хуҷанд: «Нури маърифат», 2003, ҷ.I, 509 саҳ.   
  2. Фарзона. Қатрае аз Мӯлиён, мунтахаби  ашъор, Хуҷанд: «Нури маърифат», 2003,ҷ.II, 469 саҳ.
  3. Фарзона. Қатрае аз Мӯлиён, мунтахаби  ашъор, Хуҷанд: «Нури маърифат», 2003, ҷ.III, 377 саҳ.
  4. Ҷалолуддини Рум­­ӣ. Куллиёт. ҷ. II–Д.: Адиб, 1992, 890 с.  
  5. Бедил. Осор. ҷ.1.Ғазалиёт.-Душанбе:Адиб,1990, 704 саҳ.  
  6. Алиасѓари Шеърдӯст.Чашмандози шеъри имрӯзи тоҷик. Д.:Адиб,1997
  7. Алиризои Қазва. Фарзонае аз Хуҷанд.Веблоги Фарзонаи Хуҷандӣ,1383   
  8. Шоирони ҷавон ба сӯи ибтикор ва тозакориҳо мераванд. (Сӯҳбати Нуралии Нурзод бо Фарзона. «Ҷавонони Тоҷикистон», №47, 9.10.2006)


--
-D